Краснодар

Очень личное

Хью ЛОРИ: я причинил боль всем — жене, любовнице и детям

Хью ЛОРИ

Свадьба Хью и Джо Грин (Лондон, июнь 1989)

Хью с семьей в Голливуде (апрель 2006)

В лос-анджелесском доме Хью пять спален, четыре ванные комнаты. На участке расположены бассейн, гостевой домик и гараж

— Никогда в жизни мне не было так трудно. 18 часов в день в студии без окон, затем — домой, где я ем спагетти болоньезе из пластиковой коробки и теряю сознание до утра. Лос-Анджелес, март 2007

Хью и его коллеги (слева направо) — создатель сериала Дэвид Шор, актеры Омар Эппс, Дженнифер Моррисон, Роберт Шон Леонард, Питер Джейкобсон и Лиза Эдельштейн — на празднике по случаю выхода сотой серии (Лос-Анджелес, 3 ноября 2008)

— Среди англичан популярно снобистское убеждение, что Лос-Анджелес — город дешевого блеска и пустого тщеславия. Перед отъездом мне говорили: «Приличному человеку там не может понравиться». Лос-Анджелес, март 2007

Хью Лори

Полное имя: Джеймс Хью Калум Лори
Когда и где родился: 11 июня 1959 года в Оксфорде (Великобритания)
Знак зодиака: Близнецы
Семья: жена — Джоанн «Джо» Грин, бывший театральный администратор; сыновья — Чарли (23 года) и Билли (20 лет), дочь — Ребекка (18 лет)
Образование: окончил университет
в Кембридже
Карьера: снимался в сериалах и фильмах: «Черная гадюка» (1986-1999), «Немного Фрая и Лори» (1987-1995), «Дживс и Вустер» (1990-1993), «Доктор Хаус» (с 2004 года), «Разум и чувства» (1995), «101 далматинец» (1996), «Человек в железной маске» (1998), «Стюарт Литтл» (1999, 2002, 2006), «Короли улиц» (2008) и др. Автор романа «Продавец оружия» (1996). В апреле 2011 года выпустил блюзовый альбом «Let Them Talk»
Вкусы: еда — сосиски; напиток — водка с вермутом и оливками; писатель — Пэлем Грэнвил Вудхауз

О чем только можно мечтать

Октябрь 2011 года. Аэропорт Лос-Анджелеса

В зале ожидания Хью, как обычно, забился в самый темный угол, поднял воротник куртки, опустил козырек кепки на нос и начал волноваться, как бы его не приняли за террориста или не узнали в нем звезду сериала «Доктор Хаус».

— Хаус? Вы доктор Хаус?

С высоты своего почти баскетбольного роста актер рассматривал незнакомую девушку, которая, запинаясь от волнения, признавалась в любви к сериалу. Но в глазах Хью видел пока не высказанную просьбу, которую не хотел слышать и не мог выполнить.

— Вы знаете, у меня мама очень больна. Если бы вы могли с ней встретиться…

Именно за такие моменты Хью и ненавидит свою популярность. Он мог бы заглянуть к этой больной маме, если бы речь шла о визите любимого актера для поддержания боевого духа. Но из-за Хауса люди всегда ждут от него большего: верного диагноза, излечения. Как будто стоит ему переступить порог больничной палаты, и все сразу наладится.

— Послушайте, милая моя, — сказал Хью как можно мягче, — боюсь, я ничем не могу помочь вашей маме, разве что передать ей мои наилучшие пожелания. Уверен, ее лечат прекрасные врачи. А я всего лишь актер.

— Но мама так верит в вас…

— Она верит в придуманного героя. — Актер потер щетину, подбирая слова. — Если бы я брался лечить людей только на основании того, что играю врача в сериале, меня нужно было бы судить за мошенничество.

— Я понимаю, но, может быть…

Хью вздохнул и призвал на помощь злого доктора Хауса. Раз уж герой втравил его в эту историю, будет справедливо, если он же и выручит.

— Не может, — отрезал он угрюмо. — А если бы я сыграл Христа, о чем бы вы меня попросили? Превращать воду в вино? Воскрешать мертвых?

Девушка покраснела и отошла, то ли обидевшись, то ли испугавшись, что он ее укусит. Но Хью успел прочесть разочарование на ее лице — и сейчас же ощутил себя виноватым.

Привычка чувствовать мучительное угрызение совести по поводу и без — застарелая «болезнь» Хью, с которой он давно сроднился. Без этого он никогда не смог бы сыграть Хауса. «Меня привлекают беспокойные, страдающие люди, — говорит он. — Счастье и безмятежность кажутся мне неестественными и подозрительными.

Я уверен, что оптимисты-счастливчики либо что-то скрывают, либо просто не в состоянии адекватно оценивать происходящее. Можно возразить, что проблема во мне самом. Не стану спорить. В случае с Хаусом — и, наверное, со мной — тот факт, что оба мы несчастны, заставляет окружающих прощать нам многие наши недостатки. Тяжело всерьез сердиться на человека, который сам наказывает себя за плохое поведение».

Решив не поддаваться унынию, Хью нашел новое убежище за информационным табло. Однородный шум аэропорта омывал актера со всех сторон, навевая утешительную мысль, что скоро он будет свободен. Хью предполагал, что восьмой сезон наверняка станет для сериала последним, хотя он думал так о каждом сезоне, начиная с самого первого. Он еще не устал от доктора Хауса, но из уважения к герою хотел закончить на высокой ноте, не превращая сериал в жующуюся по инерции жвачку.
Убаюканный шумом, Хью размечтался о том, что будет делать после того, как повесит халат доктора Хауса на гвоздь…

Небольшой зал гостиничного ресторана тонет в уютном полумраке. Воображение Хью рисует свечи в тяжелых серебряных подсвечниках, но здравый смысл настаивает на соблюдении правил пожарной безопасности. За портьерами живут неторопливой, рассчитанной на туристов жизнью улицы старого Лиссабона. Хью сам не знает, почему фантазии на пенсионную тему все время заносят его в португальскую столицу, где он никогда не бывал. Наверное, ему просто нравится ее название. Посетителей не слишком много — есть свободные столики, гул голосов и стук столовых приборов о тарелки пока еще не мешают пианисту. Хью исполняет только то, что хочет, понимая, что на самом деле его никто толком не слушает. Вечером, когда зал заполнится, заказывать музыку будут гости, но днем он сможет играть для себя. А ночью, проводив лирической мелодией последних посетителей, он подсчитает чаевые, выпьет бокал коньяка и отправится по пустым темным улицам домой — на какой-нибудь живописный чердачок с увитым цветами балконом и видом на черепичные крыши…

Трель телефона бесцеремонно вторглась в его мечты о карьере ресторанного тапера.

— Хью, я надеюсь, ты меня встречаешь? — раздался в трубке голос жены.

Самый американский британец

Хью легко высмотрел в толпе маленькую женщину в белом плаще с огромным чемоданом на колесиках.

— Как долетела? — спросил Хью.

— Как видишь, — отозвалась Джо. — Еще в самолете начала беспокоиться за детей. Сколько нам так жить, Хью?

На актера накатил очередной приступ стыда. Он не хотел, чтобы семья расплачивалась за его успех.

Когда Хью уезжал сниматься в Америку, его младшая дочь Ребекка была одиннадцатилетним ребенком, а за время его отсутствия успела превратиться во взрослую барышню, уже вполне способную иметь своих детей. Хью наблюдал за процессом ее взросления в основном через веб-камеру. «Я чувствовал себя капитаном дальнего плавания, который проводит в море десять месяцев в году, — вспоминал он. — Мне стыдно жаловаться, когда столько людей в мире не имеют и десятой доли того, что есть у меня. Но сериал отнюдь не пошел на пользу моему браку».

Планы перевезти семью в Америку так и не воплотились в жизнь. Вечно неуверенный в перспективах «Доктора Хауса» Хью слишком боялся напрасно вырвать детей из их окружения, поменять круг их интересов. Теперь они, уже совсем взрослые, привыкли воспринимать отца как приятное приложение к ежегодным американским каникулам. А Хью, несмотря на участившиеся визиты жены, настолько втянулся в одиночество, что даже в мечтах видел себя вдали от семьи.

— Откуда же мне знать, Джо? — ответил Хью, и раздвижные двери выпустили супругов на парковку, залитую осенним калифорнийским солнцем.

— Ты звезда сериала, — нетерпеливо заметила миссис Лори. — Тебя должны держать в курсе.

— Джо, ты же знаешь, у меня мозги как у хомячка. Я не могу планировать даже свою жизнь дальше следующего приема пищи.

Джо фыркнула.

— Ты слишком полюбил эту часть своей жизни, Хью. — Она кивнула на роскошный Porsche актера. — Тебе понравилось быть большой американской звездой. Не зря же в Британии тебя теперь называют «наш янки».

— Что, правда? — перепугался Хью. — Нет, ты не права. Я не представляю себе, как можно провести в Лос-Анджелесе всю жизнь. Это город, куда люди приезжают, чтобы заработать денег, воплотить мечту, осуществить проект. Я даже от американцев не слышал, чтобы кто-то хотел дожить здесь до старости и умереть!
В дороге уставшую после долгого перелета Джо разморило, и у Хью появилась возможность подумать над словами жены.

Он не мог положа руку на сердце назвать свою жизнь в Лос-Анджелесе радужной. «Мы работаем по десять часов в день, — говорит актер. — Сериал отнимает все время. Иногда я выныриваю из состояния цейтнота и чувствую себя человеком, очнувшимся от многолетней комы. Хочется залезть в Интернет, чтобы убедиться: старушка Британия все еще существует, королева Елизавета II все еще на троне, мы по-прежнему ездим на машинах с правым рулем и расплачиваемся фунтами».

Хью признает, что успех положительно повлиял на его хронически сумеречное состояние души. С самого детства Лори убеждали, что все его достижения — результат удачи, которую нельзя ставить себе в заслугу. Поэтому сначала дифирамбы из уст американцев пугали Хью. Но за семь лет он понемногу поверил, что действительно заслужил хотя бы часть восторженных слов и право побаловать себя дорогими игрушками, в основном мотоциклами и автомобилями — из заоблачных по меркам телевидения гонораров. Только его никак не покидало ощущение, что с окончанием сказочного американского периода карьеры наступит час жестокой расплаты. И его наступление связалось в сознании актера с возвращением в Британию, где сериал «Доктор Хаус» не стал хитом. Британец, развлекающий с экрана телевизора непритязательных американцев ради нескромной и пошлой голливудской славы? Фу! Раньше актер получал удовольствие от того, что его появления на улицах Лондона остаются практически незамеченными, но со временем заподозрил, что его игнорируют демонстративно. Хью уже доводилось чувствовать себя чужим в собственной семье, теперь его беспокоила перспектива стать изгоем в своей стране.

Жалкая мокрая курица

«Я всегда жил с чувством вины, — говорит актер. — Можно сказать, у меня по этой дисциплине черный пояс. Если я в чем-то и уверен на сто процентов, так это в том, что кругом виноват перед всеми».

Уверенность, что ему лучше оставаться одному и не доставлять людям неприятностей, поселилась в душе Хью с раннего детства. Он младший ребенок в семье, с братом Чарльзом его разделила пропасть в шесть лет. Ни о каких совместных играх и развлечениях, даже минимальной общности интересов речь никогда не шла. Отец Ранальд был занят медицинской практикой, а мать Патриша… «Она проводила дни, недели, даже месяцы, замкнувшись в каком-то очень личном горе, причин которого никто не понимал, — вспоминает Хью. — Я не могу с уверенностью сказать, что мама страдала от хронической депрессии, но ей были свойственны резкие перепады настроения. Она часто злилась на меня, не скрывала разочарования. У меня быстро сложилось впечатление, что я ей не очень нравлюсь. Ей претило стремление к счастью, довольству, комфорту — само слово «комфорт» ассоциировалось у нее с мещанством. Мама была жестким человеком и не терпела мягкости в других».

Хью хорошо помнил, как прибегал в полутемную спальню Патриши со своими маленькими, но такими отчаянными бедами. И вместо слов утешения слышал одно и то же:
— Не будь такой жалкой мокрой курицей!

«Мама возлагала на меня большие надежды, — рассказывает Хью. — Но я был безнаде­жен. Я списывал на экзаменах по французскому, курил в школьных туалетах, с трудом читал, шевеля губами. Учителя писали родителям отчеты о моем катастрофическом поведении и успеваемости. Я ленился. Я все время врал. За обедом распихивал еду с тарелок по карманам, чтобы потом выбросить ее на улице. Когда меня заставили брать уроки фортепиано, я объявил голодовку в знак протеста и не ел три дня».

Хью было тридцать, когда Патриша умерла от тяжелой болезни (после двух лет мучительной агонии). Они так ни разу и не поговорили по душам. После похорон сестры сказали Хью, что он всегда был любимчиком матери.

С отцом, которого Хью боготворил, отношения тоже складывались своеобразно. «Мой отец был добрейшим человеком на земле, — утверждает Хью. — Я запомнил его скромным, неизменно вежливым джентльменом в твидовом костюме, он откликался на просьбу о помощи в любое время дня и ночи. Он внушил мне колоссальное уважение к профессии врача. Я не признаю самолечения, не понимаю страсти к восточной медицине. Мне подозрительны мужчины в пижамах,  которые пытаются открыть друг другу чакры.

На площадке «Хауса», стоит мне чихнуть, со всех сторон тянутся руки с эхинацеей, но я скорее съем карандаш, чем возьму в рот это зелье. Как и мой отец, я верю только в официальную науку, логику и антибиотики. И я чувствую себя очень виноватым перед папой. Притворяясь доктором, да еще таким, который наверняка вызвал бы у него омерзение, я зарабатываю во много раз больше, чем он получал за спасение человеческих жизней».

Однако при всех достоинствах у Ранальда Лори был один существенный педагогический недостаток. Он никогда не хвалил своих детей. «В нашем доме царил культ скромности, — вспоминает Хью. — Делать что-то хорошо считалось в порядке вещей, это не стоило похвалы. Незадолго до смерти папы я узнал, что в 1948 го­­ду он стал олимпийским чемпионом по гребле, впервые увидел медаль и фото. Он стоял на пьедестале с таким видом, будто кол проглотил, смущенный шумихой, а потом всю жизнь стеснялся упоминать о своем успехе. Я подумал: как бы мне хотелось, чтобы папа умел гордиться собой, получать хоть немного удовольствия от своих достижений!»

Подростком Хью был уверен, что должен пойти по стопам отца — в медицину и греблю. «В шестнадцать лет я прошел собеседование в колледж, где учился папа, — продолжает Лори. — Но, видимо, оказался слишком глуп или ленив, пожалел тратить на учебу восемь лет жизни. Поступил изучать антропологию в Кембридж для того, чтобы грести в университетской команде. На самом деле гребля мне никогда не нравилась. Да простят меня папа, брат и другие профессиональные гребцы, это тупой вид спорта». Когда мононуклеоз дал Хью повод с удовольствием выкинуть весла на помойку, папа ничего не сказал. Но, несомненно, был очень разочарован.

В Кембридже Хью увлекся актерством. Казалось бы, родители могли наконец расслабиться и начать гордиться сыном. Но и Ранальд, и Патриша не уставали повторять Хью: «Тебе просто повезло. Сам ты еще ничего не заслужил». Он прожил в этом убеждении почти всю жизнь и был ошеломлен запоздалым, но оглушительным признанием своих талантов. Безумные американцы дошли до того, что объявили его — о Господи — секс-символом!

Хью с опаской посмотрел на жену, которая мирно сопела рядом с ним на пассажирском сиденье. Возможно, Джо стала приезжать чаще и оставаться дольше именно потому, что она снова усомнилась в благоразумии мужа. Но нет, Хью хватило одного раза, чтобы понять: каким бы сильным ни был соблазн, как бы иногда ни тяготило одиночество, внебрачные связи не для его издерганной психики.

Женщины: инструкция по применению

1997 год. Австралия

Стараясь не встречаться ни с кем взглядом, Хью широкими шагами пересек съемочную площадку фильма «Страна львов». Ему казалось, что вслед несутся смешки, хотя, возможно, это кровь шумела в ушах.

— Одри?

Режиссер Одри Кук вскинула голову, и в ее глазах актер прочел все, что ему нужно было знать.

— Можно с тобой поговорить? — Он оглядел столпившихся вокруг Одри ассистентов. — Наедине.

— Хью, я…

— Сейчас!

Все вздрогнули. Раньше Хью никогда не повышал голос. Он общался с людьми так, словно извинялся за то, что им приходится его слушать.

Когда Одри закрыла за собой дверь его трейлера, Хью рухнул на диван и спрятал лицо в ладонях. Ему не нужно было даже кивать на стол, украшенный красочным британским таблоидом с огромным заголовком: «Хью Лори изменяет жене».

— Хью, прости меня. — Одри опустилась перед ним на колени. — Я не знаю, как так вышло…

Хью тоже не знал, но догадывался. Семейная жизнь в последнее время напоминала ад, сотворенный его собственными руками. Актер превращался в такую же домашнюю катастрофу, какой была его мать: все глубже уходил в себя, мучился от перепадов настроения, срывался на жену и детей, думал о самоубийстве. Намеки Джо, что ему неплохо было бы обратиться к специалистам, становились все прозрачнее, но Хью боялся. Он слышал, что, начав принимать антидепрессанты, люди незаметно для себя перестают быть собой. А он даже с алкоголем всю жизнь был на вы, потому что терпеть не мог измененного состояния сознания. Разумеется, ему не нравилось быть несчастным, но это было его родное несчастье, знакомое до последнего оттенка.

Хью был рад возможности уехать в Австралию. Там он ожил и влюбился в Одри, умную, интересную женщину, которая не могла скрыть ответного чувства. Они не сразу начали спать вместе. Когда вопрос впервые возник на повестке дня, Хью пришлось признаться, что он испытывает некоторые проблемы с потенцией. Впрочем, после нескольких фальстартов оказалось, что на Одри он реагирует самым что ни на есть здоровым образом.

Может быть, Одри слишком загордилась тем, что разбудила в Хью мужчину, а может, подсознательно хотела предать их роман гласности, чтобы заставить Джо освободить ей место… Пока Хью не прочитал статью в газете, он никогда не предполагал, что взрослая женщина-режиссер способна растрепать тайны женатого любовника-актера — включая заминки с потенцией — в тесном рабочем коллективе.

Хью испытывал странное удовлетворение от того, что оказался прав. За несколько моментов счастья ему предстояло заплатить публичным унижением и Бог знает чем еще. Это абсолютно вписывалось в его пессимистическую картину мира.

— Я взял билет домой, — сказал он. — Улетаю сегодня вечером. Есть небольшая вероятность, что Джо примет меня обратно.

— Хью, не нужно! Я очень виновата перед тобой. Я доверилась не тому человеку. Но я люблю тебя…

— Нет, Одри. Я допустил ошибку, а теперь буду делать все, чтобы ее исправить. Дети — самое ценное, что у меня есть, я никогда их не брошу.

Джо приняла мужа обратно при условии, что он начнет посещать психиатра и принимать все, что тот ему пропишет. А сама написала Одри письмо с убедительной просьбой прекратить все попытки связаться с Хью и не вводить его в искушение.

«Дело не в том, что меня поймали за руку, — говорит актер. — Мне было необходимо увидеть, как мое поведение выглядит со стороны, чтобы осознать, что я наделал. Я не призываю никого меня жалеть, потому что все это случилось по моей вине. Я был шокирован тем, сколько боли причинил всем участникам этой истории — Джо, Одри, детям. Попытка представить себе, что чувствовала моя жена, читая ту статью, изменила меня раз и навсегда. Я действительно думал, что Джо меня не простит. Но женщины — странные создания. Как сын, брат, муж и отец дочери я могу сказать, что каждая женщина выдается мужчине с толстой, плохо переведенной инструкцией, в которой не хватает половины страниц».

Неприятно иметь в отцах недоумка

Октябрь 2011 года. Лос-Анджелес

Хью остановил машину у своего особняка.

— Знаешь, я каждый раз удивляюсь тому, как хорошо ты здесь устроился, — сказала Джо. — Занимаешься боксом, играешь на гитаре в клубах, вполне прилично ведешь дом. В Лондоне ты ничего подобного не делал. Может, Америка и вправду подходит тебе больше?

— Нет, что ты! Здесь все слишком лучезарно, слишком много солнца. И люди слишком добры ко мне. Даже мои спарринг-партнеры на ринге метелят меня нежно, как девочку, чтобы не повредить мое сексуальное лицо.

— О Боже, Хью… Ты ходишь к психоаналитику?

— Да. — Хью с трудом выволок из багажника чемодан. — Здесь это принято. Если не ходить к психоаналитику, можно прослыть психом.

— Конечно, если ты останешься здесь, дети могут забыть, как ты выглядишь. — Джо, прищурившись, посмотрела на мужа. — Но я определенно никогда не видела тебя более счастливым и умиротворенным, чем сейчас. Подумай, Хью.

— Главное, чтобы детям не было за меня стыдно. Я решил, что им неприятно иметь в отцах знаменитого на всю Британию лупоглазого недоумка, поэтому и взялся за Хауса. Но что мне делать дальше… Я не знаю, Джо.

«Думаю, надо положиться на судьбу, — размышляет Хью Лори. — Это мне уже не по возрасту, но иначе сомнения сведут меня с ума. Знаете, иногда я очень скучаю по родителям. Не по их обществу, потому что мы не были особенно близки, не проводили много времени вместе, а по их мудрости и опыту, по возможности спросить совета. Когда умирал мой отец, я был в Штатах. Я сознательно решил с ним не прощаться, не хотел его отпускать. Сожалею о том, что не поговорил с ним в последний раз, но, будь у меня еще один шанс, поступил бы так же. Я знал, что мне не справиться с ролью главы семьи, носителя истины в последней инстанции для моих детей. Я ведь с годами не стал мудрее, честнее или смелее — только старше и, наверное, спокойнее».